Я стоял чуть сзади, делая вид, что наблюдаю за неповоротливым зеркальным карпом, медленно скользящим под водой. На самом деле я рассматривал отражение Фархада. Его глаза, мимика, жесты — все это было каким-то магическим наваждением. Если бы я умел рисовать, то обязательно бы нарисовал его портрет. Он стал бы моей музой, если бы я умел писать стихи. Я посвятил бы ему все свои рассказы, романы и самые чувственные поэмы. Я создавал бы для него музыку и сочинял песни. Я жил бы для него и дышал ради него.
— Почему ты так на меня смотришь? — неожиданно спросил он.
— Ты очень красивый, — честно признался я. — Никогда в жизни я еще не видел никого красивее тебя.
Он обернулся, чуть наклонил голову и еще раз осмотрел меня с ног до головы. Я чувствовал себя голым под его обволакивающим взглядом.
— И тебя не смущает, что я мужчина? — с вызовом.
— Нет.
Фархад раздумывал. И я никак не мог понять, какой реакции от него сейчас ожидать. Кто тянул меня за язык? Ну вот кто?!
— Прости, если мои слова оскорбили тебя. Я не должен был…
— Ты считаешь, что я могу нравиться мужчинам? — тихо.
Вопрос застал меня врасплох. Он ждал ответа. Но какого? Сказать, что он уже нравится мужчине — значит оскорбить его. Сказать, что я не то имел ввиду — значит обидеть.
— Я не могу говорить за всех мужчин… Я сам несколько специфический мужчина и не хочу оскорбить тебя своими словами, потому что…
— Я нравлюсь тебе? — словно щелчок по лбу.
— Не то слово, — выдохнул я, понимая, что сейчас меня вышвырнут из этого дома с позором, контракт разорвут, а Клаус и Джейк завтра убьют с особой жестокостью. Подумаешь, самый лучший менеджер — гей со стажем. На работе об этом почти никто не знает, я веду себя, как нормальный обычный мужчина, а не как показушный пидорас. Это в Европе мы, меньшинства, надаем любому большинству по морде, а на Востоке нас на центральной площади забьют камнями без суда и следствия. И вот сейчас, только что я жестоко оскорбил сына хозяина дома. Надо извиниться и срочно валить. У них другие порядки, другие традиции и совершенно иная цивилизация.
— Ты спрашивал про мою болезнь? — задумчиво, но решительно произнес Фархад. — Я — шаз. Я — люти. Я — мехлин аль жинс.
Наверное, эти слова должны были произвести на меня какое-то яркое впечатление. И обязательно бы произвели, если бы я понимал их значение. Фархад ждал реакции.
— Прости, я не силен в арабском, — признался я.
— Я инакомыслящий.
Я облегченно выдохнул и расслабился. Нашел из чего проблему делать. Фархад продолжал буравить меня черными глазами, сжав губы.
— Не вижу в этом ничего плохого, — широко улыбнулся я.
— Я — позор своей семьи, — как-то беззащитно буркнул он.
— Такое иногда бывает, это не страшно. Инакомыслие свойственно молодым людям. Они мыслят шире, не так консервативны. Но это не значит, что надо читать целыми днями Коран, в надежде начать мыслить так же, как твои предки.
— Моя семья очень консервативна. Если об этом кто-то узнает, то нам придется покинуть свою страну. Достаточно простых слухов, чтобы навсегда уничтожить репутацию моего отца и покрыть позором весь наш род.
— Но что плохого в твоем… — я запнулся, подбирая правильные слова. Как-то не укладывалось в голове, что человек может стать позором для семьи только на основании иного мышления.
— Мой отец — уважаемый человек. Я не хотел бы, чтобы тень моего позора оскверняла мою семью. Поэтому я провожу много времени в молитвах. Вера помогает мне избегать дурных мыслей, защищает и дает силы, хоть Аллах иногда и искушает меня, как, например, сейчас.
— Я не понимаю тебя, — пробормотал я тихо. — А как ты понял, что ты инакомыслящий?
— Я таким был с детства, — Фархад жестом пригласил меня к скамейке около розового куста. — Мне нравились женские наряды. Я хотел танцевать, и часто играл с мамиными украшениями. Мне были не интересны машинки и мужские игры. А потом уже, когда стал подростком, то свой первый оргазм я достиг, мечтая о мужчине.
Не то, чтобы это стало для меня открытием… У нас есть своя система определения своих, практически безошибочная. Достаточно понаблюдать за человеком пару минут, и я уже могу точно сказать, кто он. Но сейчас мне словно открыли глаза на очевидное — долгие взгляды глаза в глаза, изящные руки, некоторая женственность и плавность в движениях, горделивые повороты головы… Инакомыслящий… Другой… Позор семьи…
— У меня тоже было все сложно, — тут же поддержал я его откровение. — Я долго к этому шел, ломал себя, крушил все вокруг. Мне было сложно признаться самому себе в том, что мне нравятся мужчины. А потом всё встало на свои места. Твои родители знают об этом?
— Да, семья знает и поддерживает меня.
— А моя не знает.
— Но я вынужден сидеть дома. Здесь я могу контролировать свои желания и поступки, проводить время в молитвах, прося Аллаха о снисхождении.
Мы болтали часа два. Я рассказывал Фархаду о семье и своем пути. Он делился со мной мыслями и опасениями. Теперь мы могли смотреть друг на друга совершенно без стеснения, могли открыто улыбаться и изредка касаться, когда хотелось прервать собеседника и вставить комментарий. Мы смеялись, как добрые друзья, которые давно не виделись. Мы шутили и подкалывали друг друга. Как бы семья не поддерживала его, он все равно не мог говорить с ними в открытую, как сейчас говорил со мной. И он рассказывал о страхах и переживаниях, о мыслях и метаниях, о том, как шумел отец и плакала мать, как было больно, обидно и тяжело, когда их отношение к нему изменилось, и отец долго с ним не общался и избегал. Он и сейчас избегает, ругается и презирает, но уже меньше. Возможно, когда-нибудь он сможет простить сыну, что тот иной, шаз, люти, пока что он всего лишь смог с этим примириться, хотя еще не научился жить.
— Все не так печально, как тебе кажется. Даже в самом темном тоннеле есть свет, просто надо дойти до него. Вот так, по кромешной темноте, с пустыми карманами, на ощупь взять и дойти. Жизнь — это всегда неоднозначное решение. Ты что-то теряешь, а что-то приобретаешь, никакой гармонии. Ее просто не существует. Ты должен сам для себя решить — меняешь ли ты круто свою жизнь и живешь так, чтобы в твоей душе была гармония с самим собой, но конфликт с окружающими, или наоборот — жить в гармонии с другими, но в конфликте с собой.
— Но как можно жить в гармонии с собой, когда с другими у тебя конфликт?
— Фархад, это твоя жизнь, ты живешь ее, ты творишь ее, и тебе за нее отчитываться перед Аллахом.
— Том, но я отвечаю перед Аллахом за отца и мать, значит, я должен выбрать между родителями и своей похотью?
— Никогда не будет все хорошо. Будет легче, по-другому, иначе, но… Посмотри на ситуацию с другой стороны, измени к ней отношение. Я понимаю, что старше тебя, опытнее и научился с годами отпускать то, что было. Но как ты видишь дальше свою жизнь? Тебе двадцать два. По утрам ты кончаешь с мужским именем на устах, чтобы потом весь день и полночи вымаливать у Аллаха за это прощение? Ты думаешь, Аллаху понравится, что ты так бездарно тратишь свою жизнь?
— Я провожу ее в молитвах. С чего ты взял, что Аллаху должно это не понравиться?
— Если бы я был Аллахом…
— Не богохульствуй.
— …мне бы это не понравилось. Жизнь дана для того, чтобы прожить ее хотя бы полезно. А что полезного в молитвах?
— Душа очищается…
— Но тело мается.
— Ты сам говорил, что в жизни нет гармонии.
Он сидел рядом такой чистый и невинный, с какими-то своими правилами и обычаями, очень сильный внутренне. Красивейший парень, неизбалованный богатством отца, нераспущенный, со своими представлениями о жизни, жертвующий собственной судьбой ради чести семьи, хотя все это решается элементарно — переездом в другую страну.
— Фархад, а ты никогда не думал, чтобы уехать из Эмиратов? Родители могут позволить тебе европейское образование, купить квартиру… Ты бы сохранил и честь семьи, и себя самого.
— Ты не понимаешь. Дело не в том, чтобы быть хорошим на людях, дело не в том, чтобы сбежать, все это можно сделать хоть сейчас. Дело в том, что моя семья будет об этом знать и будет опозорена, даже если об этом никто не узнает, кроме моей семьи. Как жить тогда?
Я задумался. То, что у нас с братом далеко не братские отношения знает очень ограниченный круг людей, самый близкий, кому я доверяю и в ком уверен. Если об этом узнают родители, они вряд ли примут это, скорее всего отвернутся. Если об этом узнают окружающие, нас запрут в психушке или надолго посадят. Начнутся преследования и травля. Это станет позором для нашей семьи. Только вот у этого мальчика хватает сил сказать собственной похоти нет, а у меня нет, он может быть честным с собой, а я слабак, пошедший на поводу у вожделения, позволивший себя сломать.
— Хочешь, я станцую для тебя? — нетерпеливо заерзал Фархад. Глаза заблестели.
— Боюсь, что тут это будет не слишком уместно, — показал я взглядом на гостей, вышедших в сад.
— Идем, — потянул он меня за руку.
Мы нырнули под низко свисающие тонкие ветви ивы, прошли по кипарисовой аллее и обогнули особняк, выйдя к парадному входу.
Он привел меня в небольшую светлую спальню на третьем этаже. Комната очень похожа на детскую, причем на девичью детскую — все розово-бежевое, а молдинги с бантико-цветочным орнаментом. Кровать с балдахином, как у принцессы. Комод с большим зеркалом.
— У меня дома, конечно же, все не так, — принялся оправдываться Фархад. — Мы снимаем этот дом. Просто тут самая светлая комната…
Я подошел ближе.
— Неужели ты никогда даже не целовался?
Он отступил на шаг.
— Нет.
— А тебе хотелось бы?
Сглотнул.
— Да.
Я смотрел в эти обалденные глаза. Хотелось просто тупо взять его, притянуть к себе и нежно поцеловать. Сначала в губы. Потом в щеки, нос, уши, шею, плечи…
— Аллах запрещает, — очень неуверенно пискнул он, отступая еще на шаг.
— Здесь потолок, Он не видит.
— Я вижу.
— А если ты закроешь глаза?
— Я не могу. Прости. Я очень хочу. Хочу попробовать, почувствовать. Я много раз представлял себе, как это будет. Хочу, быть в объятиях мужчины, хочу, чтобы он брал меня, как женщину, хочу поцелуи, и чтобы нежно… Я хочу всё это, черт побери!
— Я могу дать тебе все это. Могу увезти тебя отсюда. Я буду любить тебя так, как тебя никто не любил. Я всё сделаю для тебя, стану для тебя тем, кем ты хочешь. Ты никогда не пожалеешь, что согласился быть со мной.
— Я не могу. Семья…
— К черту семью! К черту весь мир! Я сделаю так, чтобы ты был счастлив!
— Я не смогу быть счастливым, зная, что моя семья несчастна.
Я нервно хохотнул.
— Ну, хочешь, я поговорю с твоим отцом, объясню ему... Что ты хочешь, чтобы я сделал для тебя?
— Что я могу попросить у тебя, если сам ничего не могу сделать для себя?
— Ты не делай, разреши это сделать мне.
— У тебя есть парень?
— Нет. Я одинок. У меня есть квартира, работа, машина. По утрам мы бегаем с моим псом в парке. Вечера я провожу с друзьями. Ты не будешь сидеть дома. Ты будешь жить. Понимаешь? Ты-бу-де-шь-жи-ть! Если захочешь, ты будешь учиться, захочешь — работать, не захочешь — проводи время, как хочешь, встречайся, с кем хочешь, общайся, дружи, смейся. Не бойся быть собой. Я буду рядом, помогу тебе, поддержу. Ну же, птичка, вылезай из своей золотой клетки, летим на волю.
В его глазах стояли слезы. Теперь они казались еще больше, еще красивее. Я вытер слезинки большими пальцами, взял его лицо в ладони, и, кое-как оторвавшись от манящих приоткрытых губ, тихо прошептал:
— Летим на волю. Ты не пожалеешь.
— Аллах…
— Аллах простит.
— Семья…
— Семья простит.
— Я себя не прощу, — убрал он мои руки.
— А что ты будешь делать, если однажды не справишься?
— Я думаю о том, чтобы пойти в помощники к имаму, стать муэдзином… Не знаю, — рассеянно бормотал он.
— Ты губишь себя! Ты потрясающе красив! Ты умный, образованный. У тебя есть будущее. Пойми, гомосексуализм — это не порок, не грех, ты таким родился. Зачем ты губишь себя?
— Это мое решение.
Я недовольно выдохнул и заметался по комнате. Это его решение. Кто я такой, чтобы ломать его жизнь? Его оно устраивает. Он не счастлив, зато внутри у него гармония. А тут я со своей любовью. Я сел на тахту. Фархад так и стоял посреди комнаты, закрыв лицо руками.
— Ты хотел станцевать для меня. Знаешь, для меня еще никто и никогда не танцевал. — Он тут будет еще три дня. Я оставлю ему свой телефон. Просто нужно время, чтобы он смог все обдумать. Все-таки я предлагаю ему совершенно другой мир, и на этот шаг надо решиться.
Фархад обреченно кивнул. Подошел к столу, на котором стоял музыкальный центр. Начал перебирать диски. Вставил один в дисковод. Достал из комода два шелковых красно-желтых платка. С пульта запустил диск. Комната начала наполняться протяжной восточной мелодией.
Он изящно изогнулся, отставив одну ногу назад, правую руку подняв вверх, а левую вытянув вбок. Взгляд неподвижен, запястья изогнуты. Тело начало чуть раскачиваться. Фархад поднял руки на уровень груди и резко взметнул их вверх, отчего платки взлетели, подобно языкам пламени. Парень двигался настолько грациозно, легко и бесшумно, что казалось, будто он плывет. Ноги выбивают свой ритм — та-тай-тай-тат-а. Брови, шея, запястья — теперь все начало двигаться, подчиняясь музыке. Гутра спадал на его хрупкие плечи, и в свете заходящего солнца становился красно-оранжевым, придавая лицу немного таинственности и даже колдовства.
Я так ясно увидел его у себя дома в простых трениках и футболке, валяющегося на диване с пультом в одной руке и почему-то миской поп-корна в другой. Увидел, как он встречает меня с работы, вешаясь на шею и страстно засасывая губы.
Фархад набирал скорость с мелодией. Вот он уже кружится. Руки, необыкновенно гибкие, то взлетают вверх, то расходятся в стороны. Несколько шагов вперед, потом назад, волнообразные движения руками…
Руки скользили по тонкому телу, одна забиралась под футболку, другая ныряла в штаны и прихватывала за ягодицу. Белья нет. Низ живота тут же отзывался на это маленькое открытие приятным теплом. Не разрывая поцелуй, я подхватывал его на руки, а он тут же в ответ обвивал меня длинными ногами…
Взгляд… соблазняющий. Выразительный. В нем видно желание и страсть. Кисти около лица. Запястья изгибаются. Платки летают. Мягкие языки пламени продолжают свой сумасшедший танец, безжалостно разрывая полумрак. Они вспыхивают и рассыпаются искрами. Неистово стремятся ввысь. Они будто бегут наперегонки, толкая друг друга, словно хотят первыми добраться до звезд. Чтобы так же ярко вспыхнуть и навсегда приковать к себе внимание.
Я нетерпеливо раздеваю его. Аккуратно и очень ласково поглаживаю его, зацеловывая шею, покусывая мочку.
Голова поворачивается то в одну сторону, то в другую. Уголки гутра выбились. Когда Фархад начал кружиться, платок слетел на пол. Он лишь улыбнулся, и опять что-то изобразил руками, взмахнул, словно крыльями. Огонь платков как будто смеялся надо мной. Пламя то взлетало ввысь, то опускалось на пол. Оно было то шаловливым и по-детски беззащитным, то агрессивным и пугающим.
Он стонет в моих объятиях, изгибается. Взгляд затуманен. Руки крепко обвили тело. Ногти царапаются. Прижимаюсь к нему животом. Он трется об меня бедрами, смеется и роняет меня на себя. Поцелуи. Везде. Страстные. Жаркие.
Мелодия неожиданно замедлилась. Фархад сложил руки, словно поймал птицу, а потом разомкнул ладони. Шелк трепетал в его руках. Казалось, что этот огонь вот-вот разгорится ярким пламенем. И он разгорелся! Платки вновь взметнулись вверх. Руки двигаются быстро. Ткань раскрывается, струится. Летит, опускается в раскрытую ладонь, чтобы снова взметнуться вверх.
