***
Рано утром нашли мое тело. Уборщик увидел труп на лестничной клетке и забил тревогу, перебудив и без того немногочисленных жильцов. Когда подоспевшие на место происшествия полицейские начали выяснять обстоятельства дела, оказалось, что некоторых посреди ночи разбудил звук удара, но никто не предал этому особого значения и не вышел посмотреть, кто же там так шумит. Стены, по словам соседей, здесь тонкие как картон, а дом довольно старый, и упасть могло все, что угодно. Не думаю, что здешний народ был суеверным или что-то в этом роде… Просто то, что коснулось меня в свое время, не могло хоть как-то их не затронуть. Простой ответ на простой вопрос.
При проведении экспертизы в моей крови наверняка обнаружат приличную дозу алкоголя (не зря же я битых три часа напивался в баре вместе с Андреасом). И произошедшее посчитают несчастным случаем, ведь все так удачно складывается: напился, возвращался домой, потерял равновесие и упал с лестницы. Так все и было.
То, как меня уносили, я уже не увидел, потому что поднимался на этаж выше, всей душой стремясь туда, где меня самого ожидало еще одно незавершенное дело. Я ждал рассвета, и когда дверь квартиры открылась, пропуская меня внутрь, я направился прямиком к окну, раздвигая занавески и впуская в комнату мягкие солнечные лучи.
Было немного страшно, ведь я не знал, я в моем новом состоянии отреагирую на солнце, но ничего сверхъестественного не произошло. Внимательно прислушиваясь к себе, я долго вглядывался в линию домов и поднимающийся над ними бледно-желтый сверкающий диск. А когда понял, что земное светило не причиняет мне вреда, вернулся к тому, зачем сюда пришел.
Теперь я мог видеть, что комната была наполнена людьми, но все они казались мне какими-то аморфными, вялыми, словно безжизненные тряпицы, подвешенные в воздухе. Вдобавок, они шарахались в разные стороны, стоило мне лишь попытаться приблизиться к кому-то из них, и кучковались по углам, окутанные розоватым сиянием. Лишь к одному углу, к тому, что возле окна, никто из них не решался теперь приблизиться – там, на полу, съежившись и обхватив колени руками, сидел уже знакомый мне серый человек в безразмерном балахоне. Он дрожал всем телом и бормотал какие-то слова на латыни, которые били по мне, но отлетали так же легко, как пластмассовые пули отлетают от борта железного корабля. Я приближался к нему медленно и неотступно, пока, наконец, мои колени не уперлись в его. Он бешено заерзал, пытаясь отползти, но отступать было некуда.
— Все хорошо, Билли, — как можно мягче сказал я, присаживаясь на корточки и протягивая к нему руку, чтобы стянуть капюшон и обнажить бледное лицо с испуганными темными глазами.
— Кто ты? – шепнул он, глядя недоверчиво, исподлобья.
— Твой друг, — я потянулся к нему, чтобы обнять, а он, как ни странно, не стал сопротивляться.
— Я уж думал, ты никогда не придешь…
Всего на миг восходящее солнце ослепило меня, а когда я вновь обрел способность видеть, то понял, что остался в комнате один. Ни странных жмущихся друг к другу фигур, ни свернувшегося в моих руках теплого беззащитного комочка. Зато в самом интерьере произошли значительные перемены – мне показалось, что стены сначала сжались вокруг меня, раскалившись, а затем расправились, выпуская воздух. Будто дом вдохнул и выдохнул. А потом медленно, словно засохшие пятна крови на подушке поутру, стали проявляться рисунки, которыми были испещрены все четыре стены и потолок. В основном это были неровные круги со стертыми всегда в одном и том же месте границами и пририсованной короткой линией, похожей на маленькую дверцу. Каждый круг, квадрат или треугольник пестрел неизвестными мне символами и надписями на латыни, но, казалось, не нес в себе никакой угрозы. Словно я всю жизнь прожил среди этих таинственных знаков, сросся с ними и теперь воспринимал как должное, даже не имея понятия об их истинном назначении.
Иногда ты просто знаешь, что нужно делать. В этот момент тебе подсказывает сердце, а не голова. И ты слушаешь его.
Я вышел из комнаты и, закрыв дверь, привалился к ней, между делом окидывая взглядом пустой коридор. Нет больше темных углов, скрывающих во мраке наши самые потаенные страхи. Нет предсмертных хрипов за закрытыми дверями или звуков шагов, принадлежащих тем, кому здесь совсем не место. Желтое солнце пробралось даже сюда, в места, несколько лет хранившие в себе могильный холод и мертвую тишину.
Не спрашивайте меня, как это случилось. Я и сам ничего не знаю. Знаю только, что тяжелые цепи, безжалостно давящие на грудь, упали, и если бы я мог чувствовать свое сердце, оно бы наверняка радостно забилось.
Я больше не могу дышать, но откуда тогда это теплое чувство внутри, желание взлететь до потолка и выше, выше, выше?.. А потом весенним дождем обрушиться вниз и окутать дом воздушным, как белый зефир, туманом.
Постепенно от дома мои мысли перешли к Биллу, и я, забеспокоившись, вновь распахнул дверь и ворвался в комнату. Тревога отступила, когда я увидел его в кровати, расслабленного и спящего, но на её место пришло удивление, ведь я не знал, что таким как мы положено спать. Впрочем, будить Билла не пришлось, потому что стоило мне подойти ближе, как ресницы его задрожали и внимательные черные глаза увидели свет, заливающий комнату. Он откинул одеяло, потягиваясь, позволяя солнечным лучам лизать белую и нежную как суфле кожу, а потом посмотрел на меня удивленно, словно увидел в первый раз.
— Том? Что ты сделал? Здесь стало так тепло… — протянутые тонкие руки, и я с готовностью скользнул к нему под одеяло, позволяя обнять себя и уложить рядом. Теперь Билл был теплым, почти горячим. Таким, что я, не удержавшись, прижался губами к перламутровому плечу.
— Теперь ты мне все расскажешь?
Он огладил мое лицо и, мягко поцеловав в каждую щеку, отодвинулся, чтобы заглянуть в глаза. А потом задал встречный вопрос:
— Ты ведь больше не уйдешь? – и сразу же спрятал лицо у меня на груди.
Я провел ладонью по гладким темным волосам, сильнее прижимая его голову к себе, пока не стало жарко и тяжело. Но это была приятная тяжесть.
— Не уйду. Куда же я уйду из собственного дома?
***
Мне было трудно привыкнуть к своему новому зрению. Не знаю, как это описать, но кажется, я превратился в один сплошной глаз и теперь мог видеть со всех сторон, что делало тщетными все мои попытки сосредоточиться на чем-то одном. А еще я как будто мог наблюдать за собой со стороны, словно это был и не я вовсе, а кто-то совершенно посторонний с моим телом и моими чувствами. Наверное, то же самое ощущал и Билл, ведь сейчас он, так же как я наблюдал за нами обоими, сидящими на диване, почти соприкасаясь плечами.
— Не могу сказать точно, когда все это началось, — грустно начал он, наконец, решившись заговорить первым. – С тех пор, как я оказался здесь, я перестал считать дни, а только вел дневник, пока еще был жив. Ну а потом, сам понимаешь, в календарях и часах не было никакого смысла.
— Когда ты переехал в дом, ОНО уже было здесь?
Билл усмехнулся.
— Если ты решил, что во всем виноват дом, то ты ошибся, Томми. Зло пришло сюда вслед за мной. Можно сказать, что я принес его в своих руках, неумышленно, конечно, но догадываясь, к чему это может привести. Тогда мне не хватило смелости просто уехать куда-нибудь в лес и покончить с собой. Да и вряд ли это у меня получилось бы, ведь к тому моменту они уже достаточно овладели моим сознанием.
— Они? – переспросил я.
— Они, Том. Но не буду забегать вперед и начну с самого начала.
Я родился в маленькой деревушке недалеко от Магдебурга. Мать умерла еще при родах, а кем был мой настоящий отец, никто не знал. Меня вырастила и воспитала бабушка, которая, впоследствии, и научила меня всему, что я знаю. Я экзорцист, Том, как ты уже мог догадаться. Эти способности я обнаружил в себе довольно рано и уже тогда я мог чувствовать духов, понимать их и даже говорить с ними…
— Духов умерших?
— Только тех, кто застрял между мирами. Убитых, проклятых или ставших жертвами обстоятельств. Привязанных к месту или к человеку.
Я сглотнул.
— И что же они говорили тебе?
В этот раз улыбка Билла была скорее успокаивающей.
— Мало кому из них после смерти удавалось сохранить способность мыслить трезво. В основном сохранялась лишь одна превалирующая эмоция, будь то желание отомстить или, наоборот, защитить кого-то. Но, в любом случае, все сущности одинаково вредны. Для поддержания своего существования им нужна человеческая энергия, которую они, желая или не желая того, забирают, тем самым укорачивая людям жизнь. От этого невозможно защититься ни заговорами, ни амулетами, поэтому люди, живущие по соседству с призраками, как правило, сильно болеют и скоро умирают. А если человек попадает в место, где действует целая группа сущностей, со временем превратившихся в единый организм, то эти духи делают все, чтобы вновь прибывший пополнил их ряды, тем самым расширив границы земель, на которые и упало когда-то это проклятье, дающее им силы.
— Они могут двигать предметы? – догадался я и получил в награду очередную одобрительную улыбку.
— Правильно, Том. Поэтому в ту роковую ночь я и открыл перед тобой двери лифта, чтобы контролировать твое перемещение и позволить тебе покинуть дом без приключений.
— А я как дурак выбежал на лестницу, где кто-то помог мне отправиться в свободный полет и разбить голову… — теперь было ясно, почему Билл так испугался, когда я резко изменил направление. Уже падая, я понял, что не он виноват в моей смерти, да только сделать уже ничего не мог…
— И мне пришлось как можно скорее отделить твою сущность от оболочки, чтобы ты не присоединился к их единому организму и не стал частью растущего проклятья.
Я вспомнил заполненную призрачными людьми комнату и содрогнулся:
— В доме было более тридцати сущностей, а может, и больше. Как они здесь оказались? Неужели это место кто-то проклял?
— Я бы сказал, что его проклял Бог, но так уж получилось, что в Бога я не верю, поэтому вину за все свои тридцать три несчастья мне сваливать не на кого. Что ж, переместимся немного назад, в то время, когда я еще был живым, молодым и пышущим желанием помочь всем вокруг. Мне казалось, что я обязан применять свой дар во благо людям, освобождая их от пагубного влияния призраков, или просто помогать тем, кто не дождался помощи от полиции и колдунов-шарлатанов, но очень сильно в ней нуждался.
— А те рисунки на стенах?..
Билл кивнул.
— Печати. Самое главное оружие экзорциста. Благодаря бабушке я хорошо освоил их и весьма успешно применял при проведении ритуалов изгнания.
— Они, что, оказались опасны?
— Только для тех, кто не знает, как правильно их использовать. Но я ведь был опытным колдуном! – Он хотел, но не смог сдержать ироничной улыбки. – Отдельной печати специально для изгнания сущностей из нашего мира в природе не существует, но зато есть печать вызова, Марбас, которую ты однажды видел на стене в моей комнате.
В памяти сразу же всплыл странный рисунок, который я поначалу принял за циферблат часов.
— Так вот, её можно использовать в обратном направлении, то есть нарисовать таким образом, чтобы она, открыв вход в астральное пространство, не выталкивала сущности наружу, а, наоборот, затягивала внутрь уже существующих в помещении духов. Но как выяснилось позднее, этот способ не очень эффективен, потому что сильные духи способны прорываться сквозь пространство и вновь оказываться на свободе, чтобы продолжать отравлять жизнь простым смертным. С тех пор я начал использовать другой способ. Опасный, но самый верный.
Я попытался сам додуматься до того, к чему подводил меня Билл.
— Ты пытался собрать их в одном месте и уничтожить?
— Не просто собрать в одном месте, Томми. Я загонял их внутрь себя. С помощью печатей огня и воды я заманивал их в ловушку и помещал в свое тело таким образом, что они не могли выбраться оттуда, пока я был жив.
— Но это же ужасно! – я попытался представить себе, что ощущал мой любимый, когда нечто гадкое и чужеродное оказывалось в его теле, и вновь сжался от охвативших меня горечи и страха.
— Тогда мне казалось, что я в состоянии справиться с ними. Я путешествовал по Германии и, как одержимый охотник за приведениями, одну за другой помещал в себя самые опасные и сильные сущности. Они уже тогда иногда овладевали мной, и я впадал в странное коматозное состояние. Появлялась склонность к пассивной интроверции и, наконец, я почувствовал необходимость уединиться. Этот дом пришелся как нельзя кстати. В то время здесь практически никто не жил и квартира на незаселенном этаже показалась мне идеальным местом. Я въехал сюда и уже, находясь на грани, день за днем проводил ритуалы изгнания, пытаясь очиститься. Но все мои попытки были тщетными: с каждым днем я слабел, а чужие сущности, благодаря мне превратившиеся в один организм, завладевали моим разумом все больше и больше. Я впал в отчаяние – я больше не понимал, кто я, где я и что делаю здесь. Меня мучили кошмары и чужие воспоминания, а еще все время казалось, что сотни глаз следят за мной со всех сторон. Я не мог выходить из квартиры, перестал пить и есть, превращаясь в иссушенную мумию. А в одну страшную ночь я решил покончить с этим и провести свой последний ритуал…
Я вскрыл себе вены, чтобы кровью нарисовать две самые сильные печати, которые навсегда опутали этот дом сетями мрака. Игниту – печать энергии и Асхарум – печать смерти. Расположенные друг напротив друга, они становились ловушкой, навсегда опутавшей этот дом сетями мрака. Он стал черным пятном на карте этого города, а в его стенах навсегда были заперты силы зла. Духи вырвались из моего тела вместе с кровью и, как только была дорисована вторая печать, разорвали меня на части. Когда спустя несколько дней полиция вскрыла квартиру, они обнаружили лишь залитый кровью ковер и испещренные кровавыми печатями стены. Мое изуродованное тело не нашли…
Произошедшее удалось скрыть от прессы. Поскольку меня никто не разыскивал, было некому подать заявление о пропаже, и мое дело закрыли достаточно быстро. Стены в квартире вымыли и перекрасили, а ковер перестелили, но однажды нарисованная печать не теряет своих свойств, даже если её стереть или замазать, поэтому проклятье, обрушившееся на дом одновременно с моей смертью, не выходило за его пределы. Жильцов было немного и, лишившись регулярной подпитки, духи постепенно ослабевали и погружались в сон.
— А что на счет тебя? Ты ведь не стал частью проклятья? Но почему?
— Это особенный случай. Умирая, я был на самом пике своей силовой отдачи — настоящая квинтэссенция энергии. Да и сущность, которая при жизни способна удерживать такое количество посторонних душ, отделившись от тела, лишь обретает дополнительные возможности.
— Так ты стал сильнее после своей смерти?
— Вот именно. Нарисовав печати, я словно приобрел дом в свое личное пользование. Каждый квадратный метр здесь мог контролироваться мной, и каждая лампочка могла погаснуть или загореться, стоило мне этого захотеть. А вырвавшиеся сущности можно было сравнить с опасными крысами, которые сновали по дому и не выдворялись никакими способами. Это многоэтажка стала моим маленьким миром, который перевернулся с твоим появлением.
— А что со мной было не так?
— Обычные люди не видят призраков. Особо чувствительные могут почуять неладное, но не более. А ты не просто увидел меня, ты еще и заговорил со мной! Принял за человека! Такой живой образ умершего даже самому сильному экзорцисту не осилить, это просто аномалия какая-то!
— Уж кто бы говорил.… Но почему я видел и чувствовал тебя почти как настоящего и не видел другие сущности?
— Это тоже остается для меня загадкой. А еще мне непонятно, как же так получилось, что все они вдруг исчезли? Ведь не солнечный же свет их разогнал?
— Наверное, нет, — я опустил ладонь на его острое плечо, и Билл прижался ближе, забираясь с ногами на диван. – Какая разница?
Мой вопрос остался без ответа, потому что колдун, кажется, снова погрузился в какое-то подобие сна – его бархатные глаза остекленели, и взгляд застыл в молчаливом умиротворении. Я зарылся носом в его мягкие волосы и тоже попытался повторить этот фокус, чувствуя, как сперва замедляется, а потом и вовсе останавливается время. Застывает воздух, и я успеваю поймать и сохранить на вечность этот бесценный для нас момент. Момент любви и единения…
